Виртуальная выставка «Сто рисунков к сочинению Н.В. Гоголя...»

«...прекрасное предприятие господ Бернардского и Агина – иллюстрация «Мертвых душ» – приближается к концу, и нельзя достаточно нахвалиться добросовестностию обоих художников. Некоторые из политипажей окончены превосходно, так что лучшего трудно желать», – писал Ф.М. Достоевский в одной из своих «Петербургских летописей» 1847 года.

Иллюстрация (от лат. illustratio – освещение, наглядное изображение) – вид книжной графики, ее основа. Беря в руки книгу и думая стоит ли ее читать, мы ориентируемся не только на содержание романа или повести, но и на её оформление в целом. В большинстве случаев, именно благодаря рисункам в тексте лучше запоминается и ярче представляется прочитанное. Гоголь – один из самых признанных, читаемых, а значит и иллюстрируемых авторов в русской и мировой литературе. Более двухсот лет множество талантливых, известных (и не очень), художников создают рисунки к гоголевским творениям. Среди иллюстраторов произведений великого писателя, бесспорно, первое место занимает его современник Александр Алексеевич Агин (1817-1875), автор классических «ста рисунков» к «Мертвым душам», гравированных его постоянным сотрудником Е.Е. Бернардским (1819 - 1889) и увидевших свет в 1846 году. Агин – один из тех, с кого начинала свою историю русская реалистичная иллюстрация. Работая над рисунками к «Мертвым душам», художник проводит параллель гоголевскому сочинению, основываясь на тексте, как и задумывал Гоголь «показать хотя с одного боку всю Русь» – изображает нравы и типы, повседневность русской жизни первой половины XIX века.

Александр Агин родился в Новоржевском уезде Псковской губернии. Он был внебрачным сыном помещика А.П. Елагина и крепостной крестьянки. По законам Российской империи внебрачные дети фамилию отца носить не могли, поэтому в соответствии с обычаями того времени он получил эту фамилию без первых двух букв. В 1834-1839 годах Александр учился в Петербургской Академии художеств по классу исторической живописи у К.П. Брюллова, по окончании Академии получил звание учителя рисования. Призванием Агина оказалось иллюстрирование современной ему русской литературы. Он иллюстрирует повести и рассказы, периодические издания, Ветхий Завет, исполняет эскизы для барельефов пьедестала памятника И. А. Крылову работы П.К. Клодта в Летнем саду в Санкт-Петербурге. Затем преподавал рисование в Кадетском корпусе, а также подрабатывал в театре – бутафором и гримером. Позже нашел приют в Качановке - имении богача, коллекционера и мецената Г.С. Тарновского.

Евстафий Ефимович Бернардский родился в Новгородской губернии в обедневшей дворянской семье. В 1838 году он стал вольноприходящим учеником Петербургской Академии художеств, которую закончил со званием учителя рисования. Главным его делом была работа с А.А. Агиным над иллюстрациями к поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души».

Виссарион Белинский называл Агина великим художником, а известный критик Валериан Майков (1823-1847, русский литературный критик и публицист, брат знаменитого поэта) в рецензии на «Сто рисунков к сочинению "Мертвые души"» утверждал, что график в черно-белом своем цикле «понял картинность описаний Гоголя, бездну красок, потраченных на эти описания, и все достоинства его поэмы».

Графика А.А. Агина и Е.Е. Бернардского, их сто рисунков к «Мертвым душам» – памятник русского изобразительного искусства. Репродукциями работ Агина и Бернадского до сих пор оформляют отечественные и зарубежные издания поэмы Н.В. Гоголя, они считаются хрестоматийными и одними из лучших иллюстраций к «Мертвым душам». На выставке представлены предметы из музейных фондов Дома Гоголя – ксилографии из выпусков «Ста рисунков из сочинения Н.В. Гоголя «Мертвые души» А.А. Агина и Е.Е. Бернардского.

Рисунки Агина, гравированные Бернардским, стали первой художественной трактовкой гоголевской поэмы. Торцовая ксилография (вид гравюры на дереве) получила огромное распространение в XIX веке как раз в сороковые годы и широко применялась, в частности, в книжной иллюстрации. Этот вид гравюры с удивительной точностью воспроизводит рисунок пером – размашистые росчерки, сетку мелкой штриховки, в ней есть глубина, светотень, нюансы. Гравюры Е. Е. Бернардского выполнены с таким безупречным мастерством, что гравер превращается здесь в соавтора рисовальщика.

После выхода в свет первого тома «Мертвых душ» в мае 1842 года произведение Гоголя было принято с практически единодушным восторгом и в 1846 году к печати готовилось второе издание поэмы. Писатель, живший тогда в Италии, получил в начале 1846 года письмо от своего друга Петра Александровича Плетнёва (1792-1866, русский литературный критик, поэт и журналист). В нём Плетнёв передавал предложение художника-гравёра Е.Е. Бернардского выпустить второе издание «Мертвых душ» со своими гравюрами, сделанными по рисункам Александра Агина. Гоголь ответил отказом, сообщив, что он «враг всяких политипажей и модных выдумок. Товар должен продаваться лицом, и нечего его подслащать всяким кондитерством...» (письмо Плетнёву, март 1846). Но художники от своей затеи не отказались и решили выпускать иллюстрации без книги - отдельными листами без текста. Каждый выпуск с рисунками заключал в себе 4 перенумерованные картинки с обозначением страниц и несколькими строчками текста «Мертвых душ». Всего с 1846 по 1847 годы вышло 18 выпусков по 4 гравюры в каждой (хотя планировалось издать 25). Выглядела книга скромно. На обложке, напечатанной на желтой бумаге, кроме текстовок была воспроизведена гравюра с изображением трех мужчин, один из которых читает «Мертвые души». Можно предположить, что это герои книги. В 1892 году петербургский книгопродавец Д. Федоров, купив у наследников Горяинова сохранившиеся у них клише, как изданных, так и остальных отгравированных Бернардским 28 рисунков, выпустил в свет альбом под заглавием «Сто рисунков к поэме Гоголя» и в том же году еще альбом под заглавием «Сто четыре рисунка к поэме Н.В. Гоголя Мертвые души».

Впоследствии эти рисунки использовались издателями неоднократно.

Хранящийся в фондах музея экземпляр ценен ещё и тем, что на обороте титульного листа первого выпуска оставил дарственную надпись один из авторов – художник-гравёр Е. Бернардский: «любезному Александру Степановичу / Савельеву, въ знакъ глубокого уважен.../ на память отъ Евстафия Бернард../ 1856 год 18 маiя».

«Браться за типы, созданные этим великим мастером, страшно», – писал об иллюстрировании Гоголя Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883). И тем не менее Агин решился на это. Его работы служат примером глубокого воплощения гоголевских образов в рисунке. В отзыве на альбом писатель Николай Семёнович Лесков (1831-1895) указывал, что Агин «рисовал очень правильно и старался дать типы гоголевских лиц, которые были ему знакомы как современнику».

К первому выпуску был приложен листок подписчиков. Авторы рисунков сообщали им, почему они взялись за иллюстрирование столь полюбившегося читателю произведения Гоголя. Также обращалось внимание на то, что издание ничем не уступает иностранным, полностью изготовлено в России русскими предпринимателями и из отечественных материалов.

Издание стоило 10 рублей и должно было состоять из 25 выпусков (100 гравюр), но прекратилось после 18 выпуска (72 гравюры) вследствие недоразумений, возникших между издателем и архангельским почетным гражданином Горяиновым, с которым Бернардский, по недостатку средств, вошел в компанию и к которому впоследствии перешло право издания и клише этих рисунков.

Иллюстрации Агина подчинены единой цели – воссоздать основные события и образы поэмы. Начиная с первого же рисунка, изображающего въезд Чичикова в губернский город, художник неотступно следует за сюжетной нитью повествования, за всеми перипетиями судьбы главного героя – Павла Ивановича Чичикова.

«В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным…» (Т. I, Гл. 1)

Рисунки Агина (как и сама поэма) многолюдны. Мелькнувшие в тексте крестьяне, слуги, чиновники в присутственном месте, дамы и все прочие – запечатлены им с мастерством иллюстратора-портретиста. Вот изображены слуги Чичикова:

«Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом». (Т. I, Гл. 1)

Современный зритель, рассматривая иллюстрации Агина, погружается в будничную, деловую, досуговую жизнь русской провинции первой половины XIX века. Художник обстоятельно изображает интерьерные и жанровые сцены, где персонажи и весь предметный мир обрисованы со всеми подробностями лиц, фигур, одежд, обстановкой помещичьих домов, угодий, трактиров, чиновничьих кабинетов, дорог.

Рассматривая данный рисунок, зритель попадает в обеденный зал трактира:

«Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: […] та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек […] те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал. […] господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда […] он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор […] Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор […], но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного...» (Т. I, Гл. 1)

Первый помещик, к которому отправляется Чичиков – Манилов:

«На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал:

– Маниловка, может быть, а не Заманиловка?

– Ну да, Маниловка.

– Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, так прямо направо.

– Направо? – отозвался кучер.

– Направо, – сказал мужик. – Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет». (Т. I, Гл. 2)

«Приказчик явился. Это был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший в сюртуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что лицо его глядело какою-то пухлою полнотою […]

– Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?

– Да как сколько? Многие умирали с тех пор, – сказал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.

– Да, признаюсь, я сам так думал, – подхватил Манилов, – именно, очень многие умирали! – Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: – Точно, очень многие».

(Т. I, Гл. 2)

Чичиков заезжает к помещице Настасье Петровне Коробочке, когда сбивается с пути по дороге от Манилова к Собакевичу. Господин Чичиков ищет ночлег, и Коробочка пускает его переночевать в свой дом.

«– Слушаю, сударыня! – говорила Фетинья, постилая сверх перины простыню и кладя подушки.

– Ну, вот тебе постель готова, – сказала хозяйка. – Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.

Но гость отказался и от почесывания пяток».

(Т. I, Гл. 3)

Агин выискивал в героях Гоголя и в их быте или характерную черту, или острую деталь. Так Ноздрев на агинских рисунках размашистый, бесшабашный, душа-парень.

«Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его. – Ба, ба, ба! – вскричал он вдруг, расставив обе руки при виде Чичикова. – Какими судьбами?» (Т. I, Гл. 4)

Ноздрев был единственным владельцем поместий, который отказался продать Чичикову мертвые души. Он все время ссорится с Чичиковым, и Агин последовательно изображает все перипетии этой ссоры, показывает их в действии на нескольких листах.

«– Да что же я, дурак, что ли? ты посуди сам: зачем же приобретать вещь, решительно для меня ненужную?

– […] Ну, послушай, хочешь метнем банчик? Я поставлю всех умерших на карту, шарманку тоже.

– Ну, решаться в банк, значит подвергаться неизвестности, – говорил Чичиков и между тем взглянул искоса на бывшие в руках у него карты. Обе талии ему показались очень похожими на искусственные, и самый крап глядел весьма подозрительно.

– Отчего ж неизвестности? – сказал Ноздрев. – Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть».

(Т. I, Гл. 4)

Как говорилось выше, Агин в ста рисунках к поэме запечатлел всех представителей слоев населения России, упомянутых Гоголем. Вот деревенские мужики, бестолковые дядя Митяй и дядя Миняй, которые никак не могут развести лошадей. У Агина всё это люди живые, естественные.

«Участие мужиков возросло до невероятной степени. Каждый наперерыв совался с советом: «[…] дядя Митяй пусть сядет верхом на коренного! Садись, дядя Митяй!» Сухощавый и длинный дядя Митяй с рыжей бородой взобрался на коренного коня […]. «Стой, стой! – кричали мужики. – Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на коренную пусть сядет дядя Миняй!» Дядя Миняй, широкоплечий мужик с черною как уголь бородою и брюхом, похожим на тот исполинский самовар, в котором варится сбитень для всего прозябнувшего рынка, с охотою сел на коренного, который чуть не пригнулся под ним до земли. «Теперь дело пойдет! – кричали мужики. – Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутом вон того, того, солового, что он корячится, как корамора!» (Т. I, Гл. 5)

Художник нашел для основных персонажей книги отчетливые зримые образы, которые воплотил не только в лицах, но и в особом складе каждой фигуры, в индивидуальной пластике движений и жестов. У Агина Собакевич кубический, деревянный, как комод.

Важные эпизоды поэмы раскрываются Агиным в целых сериях рисунков, в этой череде иллюстраций зритель наблюдает развитие сюжета. Так, на нескольких листах художник воспроизводит в разных стадиях сцену торговли умершими крепостными между Чичиковым и Собакевичем. В смене остро схваченных выразительных жестов и мимики, от рисунка к рисунку, открывает он все новые и новые неприглядные черты их характера. В сопоставлении с медвежьей осанкой и угловатыми движениями грубого Собакевича еще отчетливее выступает суетливая подвижность изворотливого покупателя мертвых душ.

«Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности.

– Итак?.. – сказал Чичиков, ожидая не без некоторого волнения ответа.

– Вам нужно мертвых душ? – спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.

– Да, – отвечал Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: – несуществующих.

– Найдутся, почему не быть... – сказал Собакевич.

– А если найдутся, то вам, без сомнения... будет приятно от них избавиться?

– Извольте, я готов продать, – сказал Собакевич, уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду». (Т. I, Гл. 5)

От Собакевича Павел Иванович узнает о Плюшкине:

«– Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.

– Вправду! – подхватил с участием Чичиков. – И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?

– Как мухи мрут.

– Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?

– В пяти верстах».

Чичиков отправляется к Плюшкину, он «подозвал к себе первого мужика, который, попавши где-то на дороге претолстое бревно, тащил его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе в избу.

– Эй, борода! а как проехать отсюда к Плюшкину, так чтоб не мимо господского дома?

Мужик, казалось, затруднился сим вопросом.

– Что ж, не знаешь?

– Нет, барин, не знаю.

– Эх, ты! А и седым волосом еще подернуло! скрягу Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормит людей?

— А, заплатанной, заплатанной! – вскрикнул мужик». (Т. I, Гл. 5)

Валериан Майков утверждал, что график в черно-белом своем цикле «понял картинность описаний Гоголя, бездну красок, потраченных на эти описания, и все... достоинства его поэмы». Особенно удачным критик находил изображение Плюшкина: «Художник с особенною любовью взялся за это лицо... он глубоко понял, что такое скупость и как сушит, как деревянит она лицо человека».

Чичиков «изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями. Предложение, казалось, совершенно изумило Плюшкина. […] – Вот утешили старика! Ах, Господи Ты мой! ах, святители вы мои!.. – Далее Плюшкин и говорить не мог. Но не прошло и минуты, как эта радость, так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его, так же мгновенно и прошла, будто ее вовсе не бывало, и лицо его вновь приняло заботливое выражение. Он даже утерся платком и, свернувши его в комок, стал им возить себя по верхней губе.

– Как же, с позволения вашего, чтобы не рассердить вас, вы за всякий год беретесь платить за них подать? и деньги будете выдавать мне или в казну?

– Да мы вот как сделаем: мы совершим на них купчую крепость, как бы они были живые и как бы вы их мне продали». (Т. I, Гл. 6)

Рисунок позволяет зрителю увидеть рабочую обстановку присутственных мест, где Агин, следуя гоголевскому тексту изображает деятельность чиновников канцелярии в гражданской палате:

«Герои наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и положив ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим век свой под судом, нажившим себе и детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельцо за № 368!» – «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильницы!» (Т. I, Гл. 7)

Чичиков оформляет документы на покупку «мертвых душ» и после совершения купчей городские чиновники приглашают его на праздничный обед. На представленной гравюре иллюстрация фрагмента текста, где описан этот пышный прием.

«Председатель, который был премилый человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!»

(Т. I, Гл. 7)

В знаменитой сцене перед зеркалом Агин рисует фигуру Чичикова плотной, объемной, он стоит перед свечой, освещающей ноздри и подбородок.

«… все было устремлено на приготовление к балу […]. Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе. Он сделал даже самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего не делаешь, оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку. Наконец он слегка трепнул себя по подбородку, сказавши: «Ах ты мордашка эдакой!» - и стал одеваться». (Т. I, Гл. 8)

Перед зрителем проносятся танцующие пары на балу у губернатора: «Галопад* летел во всю пропалую: почтмейстерша, капитан-исправник, дама с голубым пером, дама с белым пером, грузинский князь Чипхайхилидзев, чиновник из Петербурга, чиновник из Москвы, француз Куку, Перхуновский, Беребендовский – все поднялось и понеслось.

– Вона! пошла писать губерния! – проговорил Чичиков, попятившись назад». (Т. I, Гл. 8)

* (галопад (от французского galopade) – бальный танец в быстром темпе, впервые в России упомянут в «Правилах для благородных общественных танцев» в 1825 году)

Гоголь называет дам города N «дама, приятная во всех отношениях» и просто «приятная дама». Такая дама «ничего не пожалела, чтобы сделаться любезной в последней степени, хотя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась, ух, какая юркая прыть женского характера! и хотя подчас в каждом приятном слове ее торчала ух какая булавка!»

Здесь Агин изображает «приятных дам» после обсуждения последних новостей о Чичикове: «… вошел в гостиную прокурор с вечно неподвижною своей физиономией, густыми бровями и моргавшим глазом. Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он стоять на одном и том же месте, хлопать левым глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять». (Т. I, Гл. 9)